Рус Укр Eng

ВЕЧЕР ПАМЯТИ С.Е. ЛУНЁВА

В ноябре 1979 года в Доме художника Харьковской организации Союза художников СССР была открыта выставка, и состоялся вечер памяти, посвященные 70-летию со дня рождения Сергея Емельяновича. Лунева. Благодаря магнитофонной записи, сделанной сыном художника Н.С. Луневым, спустя 30 лет мы можем окунуться в атмосферу, царившую в зале.

Текст выступлений воссоздан по фонограмме

Доклад сотрудника Харьковского художественного музея, искусствоведа Николая Никитовича Безхутрого «Жизнь и творчество С.Е. Лунева» (фонограмма доклада и его текст не сохранились).

Ведущий (кто был ведущим, установить не удалось): У нас в Союзе художников уже стало традицией вспоминать своих товарищей, наших лучших художников, людей, как говорится, с большой буквы. Уже были вечера памяти, посвященные Григорию Антоновичу Бондаренко, Василию Фёдоровичу Мироненко, и сегодня очень хотелось, чтобы вечер памяти Сергея Емельяновича Лунёва прошёл непринуждённо, чтобы его сотоварищи, близкие, друзья художника поделились бы с нашей аудиторией воспоминаниями, которые остались от общения с ним.

Сергей Емельянович никогда не был педагогом, однако, у него много учеников в Харькове. По сути, все молодые акварелисты – это его ученики. Сергея Емельяновича очень любили, он был, как мне кажется, одним из выдающихся наших акварелистов.

Всегда мысли Сергея Емельяновича были заняты искусством. Где бы он ни находился, на что бы ни смотрел, он во всём умел находить красоту. По нутру он был душевным, отзывчивым, глубоким, притягивающим к себе молодёжь, да и сам он не по возрасту был молодым.

Помню, ходили мы – он, Шигимага и я – в бассейн. Он уже пожилым был, но вёл себя молодо, устраивал соревнования, был очень интересным собеседником, вокруг него всегда собиралась молодёжь. Но что меня восхищало, он везде и всегда работал, вот и в бассейн он постоянно брал альбомчики и делал наброски, зарисовки. Я иногда завидовал, как человек может организовать себя, чтобы везде, в любых условиях работать.

Я вспоминаю его тёплое отношение к молодёжи. Многие у нас, благодаря Лунёву, Мироненко и другим, стали художниками, они могли мобилизовать людей на труд своей дружеской поддержкой, своим примером в работе. Замечательным человеком был Сергей Емельянович, отзывчивый, справедливый, он заслужил такую добрую память о себе. Человек ушёл, но мы помним и долго будем помнить его. Слово Александру Юрьевичу Лейбфрейду, архитектору. Пожалуйста!

Лейбфрейд А.Ю.: Я, товарищи, не буду долго говорить о человеке, которого все вы близко знали. У Сергея Емельяновича было очень много друзей, и мне посчастливилось быть в их числе. Но остановиться я хотел бы на том, что мне удалось услышать от него за время наших совместных встреч, попытаться передать, пускай не точными его словами, отдельные мысли и соображения. Мне кажется, что они заслуживают того, чтобы их вспомнили, потому что они отражают в какой-то степени главное, что мне представляется в его творчестве. Здесь докладчиком было хорошо сказано, что вся деятельность Сергея Емельяновича протекала в постоянных поисках. Действительно, трудных, настойчивых, часто вызывавших у самого автора чувство неудовлетворенности тем, что сделано. Но самым главным было то, что поиски имели определённую цель, которую с удивительной чёткостью представлял и воплощал Сергей Емельянович.

Мне довелось в результате бесед, общения с Сергеем Емельяновичем при разных обстоятельствах в какой-то мере уловить особенности его поисков, задач. Он решал два вопроса, которые являются сторонами одной и той же проблемы художественного творчества.

Сергей Емельянович всегда подчеркивал, что художник должен найти такие формы выражения, которые присущи только ему, отличают его индивидуальное творчество от творчества других художников. Он ценил больше всего тех мастеров, которым удавалось найти свой собственный почерк, свой собственный способ выражения мыслей. В то же время огромное значение он придавал тому, что именно должен выражать художник <…>. Он это, я излагаю своими словами, понимал так: это должно быть творчество художника советской Украины, подчёркиваю, советского художника, уроженца Украины, родного сына украинской земли.

То, что это должно быть творчество украинского советского художника, в сочетании с первым вопросом– поиском оригинальной формы, и старался выразить в своих трудных творческих поисках Сергей Емельянович. Он прекрасно понимал, что легче декларировать, нежели добиться результатов в этом вопросе. И сейчас, оглядываясь на большой труд, проделанный художником (у него, по-моему, тысяча акварелей), можно выбрать то, где ему это удавалось. Но интересно не то, что мы выберем, а интересно то, что ему казалось самым подходящим и самым ценным. Мне удалось к сегодняшнему дню подготовить слайды тех работ, которые в своё время отобрал Сергей Емельянович.

Дело в том, что на протяжении ряда лет я снимал на слайды его акварели. У меня сохранилось около двухсот фотографий его работ. Перед одной из своих зарубежных поездок он пришёл ко мне, мы просидели несколько часов вечером, допоздна, и он много раз просмотрел все слайды. Отобрал из них те в небольшом количестве, которые мог положить в коробочку, помещавшуюся в боковом кармане. Это были двадцать пять слайдов, которые он повёз показывать за рубеж как результат своей многолетней деятельности. Я их сохранил отдельно, так как сам мастер считал [их] наиболее характерными, наиболее показательными в своём творчестве, в какой-то мере это были ступени в движении к поставленной цели. Причём он всё время оставался неудовлетворённым, он считал, что это начало, то, над чем ещё нужно работать. Эти двадцать пять акварелей он считал наиболее характерными. Мне кажется, что работы, в какой-то мере, показывают, что Сергей Емельянович не только стремился к этой благородной цели, но и добивался её.

Сергей Емельянович, как здесь уже справедливо было отмечено, очень много путешествовал, очень много ездил <…> по самым разным местам <…>. Он всегда стремился <…> видеть не глазами нейтрального наблюдателя, который передаёт всё, что видит как киноаппарат, а видит глазами современного украинского художника.

Вот здесь говорили, что он был на Енисее, был в Мурманске, был и во многих других местах, был и за рубежом. И вот в его работах <…> индивидуальность восприятия ярко выражена, проявлена. Сколько бы он ни ездил, его всё время тянуло в родные места. Ну, пожалуй, людям вообще свойственно стараться на склоне лет побывать в родных местах и посмотреть, вспомнить, переосмыслить. В 1977 году Сергей Емельянович вместе со мной совершил вторую и третью поездку по Сумщине. И мы поехали вместе с ним в довольно труднодоступное место Кекино, где он родился. (Демонстрируется слайд)

Многие места села Кекино показались настолько изменившимися, что трудно было сразу сориентироваться. Но оказалось, что на главном месте, в школе, где учился Лунев, всё осталось почти неизменным <…>. Мне удалось его запечатлеть вместе с Сергеем Емельяновичем, сидящим на крыльце дома, где он родился.

Мне кажется, что там, в беседах с жителями (некоторых из них я тоже заснял), – а беседы С.Е. умел вести удивительные, – он влюблял каким-то образом в себя! В этих речах весь Лунев, мне кажется. (Демонстрируется слайд)

Изображение очень живописного большого пруда, за этим леском расположено село Кекино. По такому мостику туда можно перебраться. (Демонстрируется слайд)

Вот это здание школы, прекрасно сохранившееся, не перестроенное, а только отремонтированное. Это школа, построенная отцом Лунева, за окном слева комната, в которой он родился. Сейчас в этой комнате есть шкаф, в котором приготовлены материалы ещё при жизни Лунева, для устройства школьного мемориального музея семьи Лунёвых. Очень хотелось бы, чтобы это было реализовано. Во всяком случае, воспитательное значение этого мероприятия для местной школы будет огромное. (Демонстрируется слайд)

И вот Сергей Емельянович, усевшись на улице, встретился с этими женщинами другого поколения. Только крайняя старушка припоминала смутно по рассказам о датах и именах, связанных с деятельностью семьи Лунёвых <…>.

Вот при этих встречах <…> Лунев умел найти общий язык, умел найти всегда их интересующие вопросы, вопросы, казалось бы, мало-значительные и в тоже время ведущие к большим и содержательным выводам.

Он был удивительно наблюдательным человеком, умевшим оценивать взаимоотношения с людьми. Вот это и привело его к участию в больших Всесоюзных выставках, широкому признанию, где впервые его увидели полно на 1 Всесоюзной выставке акварели. (Демонстрируется слайд)

Это слайд с выставки не мой, он остался у меня от ныне покойного Перешкольника, который сказал, что в большом зале на Кузнецком Мосту были выставлены ранее неизвестные в союзном масштабе работы Лунева <…>. (Демонстрируется слайд)

А вот в Минске на 4-й Всесоюзной выставке акварели работы, которые были выставлены, работы зрелого мастера, известного уже очень широко <…>. Вот этот огромный путь от села Кекино до вершин акварельной техники, – от него Сергей Емельянович отобрал те 25 работ, которые я позволю себе показать. (Демонстрируется слайд)

Работы в том порядке, в котором их демонстрировал Лунев, начиная с «Сумской улицы». (Демонстрируется слайд)

Это напоминает работу народную… Это было сделано в Югославии…(Демонстрируется слайд)

Это тоже из Югославской серии… (Демонстрируется слайд)

«Порт Новый»… Ею [акварелью] С.Е. очень гордился. Её он считал большой удачей <…>. Ему удалось передать в ней яркое сверкание нового, отремонтированного, модернизированного Мурманского порта <…>. (Демонстрируется слайд)

Если бы он был ещё с нами, он бы творил и творил… Вот это всё, товарищи, что я и хотел сказать.

Реплика из зала: Я вот смотрю на эти работы, я их все видел у него в мастерской, они действительно, вы правы, не передают того накала цвета, того очень сложного цветового строя лунёвских акварелей.

Ведущий: Товарищи, я хочу передать слово нашему уважаемому народному художнику, действительному члену Академии художеств Николаю Леонидовичу Рябинину. Реплика из зала: Готовится ещё… Нет Николая Леонидовича…

Ведущий: Товарищи! Просто вне очереди, кто желает рассказать о Сергее Емельяновиче? Пожалуйста, Юдкевич Зиновий Данилович.

Юдкевич З.Д.: Мне очень трудно говорить о Луневе …. Меня с ним связывала многолетняя дружба. Встретились мы с ним впервые так … лет 45 тому назад, примерно. У меня на глазах прошла вся, можно сказать, его яркая, интересная жизнь, о которой так хорошо было сказано в двух предыдущих выступлениях.

Я был свидетелем роста его творчества, как он сам любил говорить, показывая свои работы. Мы часто перебирали их у него в мастерской <…>. Как он сам любил говорить: «Это самый ранний Лунёв.. Это средний Лунёв… Это уже поздний Лунёв» и т.д. Так группировал <…>. Кроме того, что он был замечательным художником (о нём как о художнике говорили много), Сергей Емельянович был очень своеобразным, очень хорошим человеком, человек он большой нежности. Он был, понимаете, как бы художником по своему нутру; по существу, он жил искусством всю свою жизнь.

Я помню его в шинели с майорскими погонами, он и тогда, даже в этой форме оставался художником. Он шёл на работу, службу, где преподавал в погранучилище, и по пути останавливался и писал этюды, и, возвращаясь со службы, он приходил домой с этюдом. Даже в этой [военной] форме он оставался художником.

А потом, после демобилизации, я бы сказал, что этот рост стал большим скачком, колоссальным скачком в большое настоящее искусство. Луневу не пришлось получить <…> высшего художественного образования. Мы знаем, что это не обязательно для того, чтобы найти себя, <…> многие художники обошлись без этого. Но дело в том, к сожалению, что эта формальность помешала Луневу стать воспитателем молодёжи. Он мог бы очень много дать именно молодёжи, избрав себе путь декоративного искусства. Потому что декоративное мастерство ему присуще необычайно, не говоря уже о возможностях акварели, которой <…> мало кто у нас может похвастаться.

Но при всём при этом Лунев был глубоко образованным человеком. Круг его интересов был чрезвычайно велик. Он старался всегда быть в курсе всех событий. Иногда его интересовали знания в областях совсем далёких от изобразительного искусства. Он интересовался космосом, например. Среди его друзей были люди разных профессий. Он меня познакомил с крупным математиком, доктором физико-математических наук, известным за рубежом (имя неразборчиво). И он находил с разными людьми общий язык… У него среди врачей были друзья, и их круг <…> чрезвычайно расширялся. Его не только люди интересовали, но и их труд, их профессия.

Он очень много читал, всегда был в курсе событий в области науки и техники и живо этим интересовался. Он стремился как-то пополнить весь свой кругозор знаниями теми, которые, казалось, люди получали только в формальных условиях.

Он был очень добрым человеком, его любили дети и животные. Это тоже характерная черта, когда к человеку чувствуют доверие дикие животные. Ему достаточно было появиться в доме, где были дети или какое-то живое существо <…>, ему достаточно было прийти в мой дом, как не только для детей, но и для семьи, но и для собаки он стал <…> любимым человеком, настолько в нём было много доброты. Я помню такой комичный случай, – раз сегодня вечер воспоминаний, – это было очень давно. Моя дочка, которой сейчас лет за сорок, когда она была очень маленькой девочкой, сказала: «Папа, а дядя Серёжа, вероятно, после смерти будет классиком». Вы знаете, говорят, устами младенца глаголет истина. Он действительно был на пути к тому, чтобы в своей области, в своём мастерстве стать очень большим художником. И как-то не верится… Я всегда в последние годы мечтал, что будет 70 лет Сергею Луневу, и я выступлю на юбилее по поводу его семидесятилетия и думал, что же я скажу?

И вместо этого вдруг мне пришлось выступить на гражданской панихиде, очень больно <…>.

Сергей Емельянович поехал в свою последнюю поездку в Париж. Он очень ждал этой поездки, у него уже была связь с Парижем. Он много лет переписывался с парижанином – любителем искусства, знающим русский язык, эмигрировавшим когда-то очень давно из России <…>. Он обменивался с ним литературой, он получал все новинки оттуда, посылал нашу советскую литературу. Он ждал этой встречи, он ожидал, что сможет много интересного узнать, если встретится там…

Лунев приехал из Парижа с огромным запасом энергии, знаний, мыслей интересных. Он сумел увидеть за несколько дней то, что многие не увидели за всю жизнь <…>, умел разобраться во всём этом и, конечно, он собирался долго жить, и мы все считали, что так и будет. И никому даже в голову не приходило …

В свои 68 лет он был молод, к нему понятие старости как-то не вязалось ни в его поведении, ни в его характере, ни в беседах, которые мы всегда вели. Иногда мы даже шутили по этому поводу: «Серёжа, пора жениться, правда, ещё рановато, года 2 – 3 обождёшь – и в самый раз!». Он никогда не обижался, обладал большим чувством юмора и даже сейчас, если бы Лунев был жив <…>, вместо этого печального воспоминания мы бы отмечали 70-летие, чествовали его <…>. Вероятно, многие удивились бы, что ему всего лишь 70 лет, это никак не вязалось ни с его обликом, ни с характером, ни с его искусством. В искусстве он всегда был молодым <…>. Пожалуй, даже, чем дальше развивалось его творчество, тем он [чаще] ставил новые, другие, более интересные задачи. Все эти вещи говорят о том, что этот художник был не старым, – молодым. <…>. И он останется таким же молодым, добрым и прекрасным человеком в нашей памяти.

Ведущий: А теперь слово уважаемому Николаю Леонидовичу. Пожалуйста! Скульптор Рябинин.

Рябинин Н.Л.: Я опоздал на начало встречи <…>, но не прийти я не мог. Художники умирают, но произведения <…> остаются. Он оставил после своего активного творческого пути художника большой след. Этот след особенно заметен в акварели.

Художник, который после армии поначалу так робко приходил в Союз <…>, потому что он ушёл из армии в чине майора, а пришёл в искусство простым рядовым…

Тяжело говорить, когда в рассвете своего творческого пути так рано оборвалась его жизнь…

Рядовым солдатом <…> в Союз он поступил, в Союз его приняли, и он стал активным участником не только Всесоюзных выставок, но и возглавлял от Союза художников СССР <…> творческие группы. Это тот рядовой солдат, который боялся прийти в Союз и заявить, что он хочет заниматься искусством.

Но благодаря чему имел он успех?

Тут правильно говорили, <…> и я хочу добавить, что мы часто встречались в мастерских, он хотел поделиться со мной, узнать, как я отношусь к тем работам, которые он мне показывает. Товарищи, он мне показал сотни, не единицы работ, и совершенно все разные. Насколько он был поглощен этим поиском. Этим трудолюбием, поиском можно восхищаться <…> Мы много спорили, почему это нравиться, почему это хорошо, это плохо, – разбор шёл профессиональный <…> , а он говорил, что ставил те или иные задачи <…>.

Мы всегда говорили откровенно, ничего не тая.

У нас была традиция, было много праздников: октябрьские, Новый год… Он посылал поздравления, – не те открытки, что купит в киоске, – он нарисует с учётом, кому пошлёт. У меня собралась их целая коллекция… И он всегда спрашивал: «Ты получил? Может, где на почте потеряли?»

Это удивительные рисунки, сделанные легко, [как] задумал – так и расписал <…>. Тяжело, что его среди нас сегодня нет… И, мне кажется, в своё время может даже эта же общественность художественная не совсем объективно подходила к оценке <…> поисков, выстраданных творческих моментов в произведениях Лунёва…

Спасибо.

Ведущий: Кто ещё? Варшавский А.Э.: Можно мне? Ведущий: Пожалуйста. Художник Варшавский.

Варшавский А.Э.: Как и всем, очень страшно, что такой жизнелюб, как Лунев, ушёл раньше времени из жизни и именно в расцвете своих сил.

Я Сергея Емельяновича знал где-то чуть позже, чем Зиновий Данилович, где-то в 30-х годах мы с ним познакомились. Я хорошо помню тонкого, стройного, красиво сложенного молодого человека… Это же было давно, в 30-х годах… В крагах, светловолосый он был парень. Ну, он тогда начал работать в <…> училище пограничном, а я, значит, работал на авиазаводе рабочим. Мы с ним начали встречаться в студиях, – тогда студий было много, приглашать не надо было. Наоборот, не хватало места. Сейчас у нас студий много, а ходят мало…

<…> Но тогда же было много <…> художественных объединений. Были тогда у нас бойчукисты, ОММУ, АРМУ, АХМУ. Мы посещали тогда все эти студии, но разные течения плыли по-разному. Я позволю себе <…> сказать, что Сергей уже тогда хорошо рисовал.

Потом, ещё в 30-х годах, когда правительство было в Харькове, и у нас было много издательств, он работал в издательствах (это хорошо помнит Цукерник). Он оформлял книги, и рисовал он всегда хорошо. Даже взять его последние работы. Все знают, что он мог. Ведь это же трудно пером рисовать, так пером он мог на собрании рисовать, везде. Все же знают: в движении он брал изумительно. Посмотрел его последние наброски… Я часто бывал у него. Несмотря на то, что мы разные художники, но понимали друг друга.

Что было хорошо у Лунева, – то <…> тут надо напомнить нашей молодёжи, что пришёл Сергей Емельянович к тому пониманию декоративности, широкого такого пятна, обобщения формы и т.д. <…> не случайно. Это не то, что многие молодые, не имея подготовки – гульк! Начинают шукать щось нове. Ведь он, если вспомнить его довоенные этюды или просто <…> пейзажи, которые он писал в этом парке, или даже послевоенные, – это хорошо помнят тут многие: Вихтинский, Томенко… Он делал это так, как это примерно делаю я сейчас, но всё равно я не достигну того мастерства в реалистическом плане, у Лунева это есть высший реализм! А то больше, может быть, я скажу, что <…> школу мы проходили с Луневым одинаково: что он без образования такого официального и так же и я. Мы больше в студиях обучались <…>.

Пусть меня все простят, что я не совсем скажу грамотно в профессиональном таком смысле. <…> Если решение идёт не в том разрезе, как он [какой-либо художник] понимает, как он пишет, как он рисует, – значит оно «не то». Или просто некоторые говорят, что это плохо, а он [Лунев] так: в любой работе, независимо от манеры … Во-первых, он мог подойти ко мне и сказать: «Знаешь что, Абрам, ты здесь что-то успел, а тут ты не дорываешь, не дохватываешь.» Но в том ключе [советовал работать], в котором я работаю. Значит, тут чего к молодёжи… Чтобы дойти до того мастерства, надо пройти было большой путь. Тут многие говорили, что он был в армии. Да, он был в армии, он был майором, но он всегда был художником, он это нёс в себе… Постепенно, постепенно… это был результат его большого трудолюбия. Потому рисовал он очень хорошо, очень! Я даже завидовал немного ему: если мне приходится рисовать – натура чтобы не двигалась совсем… А он это с лёту охватывал <…> .

Помню, выезжали мы с Фондом, – поскольку мастерские были в Фонде, – выезжали автобусом. Он, помню, <…> Софью Матвеевну нарисовал – просто чудо, честное слово, где-то там на гулянье. Значит, рисовальщик он был очень сильный…

Потом что было? С ним очень легко, он был очень остроумный человек сам и любил <…> остроумие других. <…>.

Кроме того, что мы вместе встречались, рисовали в студиях вместе, – буду это слово говорить, оно некрасивое <…>, делали заказные работы, которые люди называют «халтурой». Но к халтуре Лунев относился очень серьёзно, заказную работу делал очень хорошо. Дело в том, что среди нас, – все свои, секретов нет… Ну скажу, что мы увлекались и выпивкой… Так вот, что я там, Алексей Михайлович [Щеглов], что наш Миша Глущенко… <…> Он – нет. <…> Пожалуйста, давайте, идите… Он – нет… Но чтобы побыть в компании – он мог. Для назойливых болельщиков «этого дела» мог, ну и выкинуть любую сумму, просто чтобы от него отвязались. Я почему говорю, не пускаю слёз, хотя у меня есть артистические данные (Смех в зале), но дело в том, что я его считаю живым, я считаю, что он живой, и поэтому я так говорю. Скажут, что товарищ, близкий, скончался, а он тут ещё хохмы пускает… Он любил это. Именно так и должно быть в воспоминаниях. Я скажу такую вещь: «Это был умнейший, милейший и талантливейший художник».

Притом, смотрите, с кем он встречался, дружил, он близок был, дружил с такими крупными украинскими художниками, как Евгений Волобуев… Они были близки. <…>

Как он мог в каждом человеке видеть <…> достоинства, так и в каждой работе, независимо от его [Лунева] направления, от его взглядов. <…> Но никого он не направлял: вот ты делай, как я. Это дело твоё. Я, конечно, бывал у него очень часто в мастерской. Мы всегда часто шутили, все смотрели, я говорил: «Дорогой мой, я так не работаю и так работать не буду, но мне вот это так нравится и очень даже нравится! Очень! Даже больше, чем разные там лёгкие румяна, на глазах зрачки». Мне очень жаль, что он рано ушёл. Я даже не думал, что он рано так уйдёт, для меня он остался милым, талантливым и очень хорошим человеком и художником (Аплодисменты).

Ведущий: Молодец просто! Слезу пустили, тепло посмеялись. Очень хорошо выступил.

Товарищи, кто-то хочет выступить? Игорь Михайлович Стаханов, художник. Пожалуйста!

Стаханов И. М.: Я просто тоже хочу поделиться своими впечатлениями о работе с Сергеем Емельяновичем. Я в последние годы много общался, был у него в мастерской <…>. Наши мастерские рядом в Фонде.

У него в мастерскую была всегда открытая дверь. Там была молодежь, многие заходили, он каждый день в мастерской, каждый день работал. Последнее время он много разъезжал, были промежутки, когда мастерская была закрыта. Был даже такой случай: там свет был оставлен и долго горел. Уже две недели — всё горит свет; он куда-то уехал и случайно забыл потушить свет… Но всё это мелочи…

У него всегда душа была открыта ко всем. У Лунева нет врагов, все его уважали, все его любили. Всё-таки притягивал к себе человек.

Помню, я первое время стал приходить к нему в мастерскую. Я такой, сугубо реалистический художник, и для меня его работы казались вначале непонятными. <…>

Как-то мы были в Москве в Третьяковке на практике, и с нами был Дерегус Михаил Гордеевич. У нас там была такая выставка внутри, несколько такая «левая», и вот мы там выражали свой протест против многих работ. И он нам сказал: «Хлопцы, треба думаты. Дывиться и думайте… А пока что, – говорит, – не так активно выражайте свои мысли». И я так считаю, – это правильно: человек прожил большую жизнь, большой художник, он понимает многое, и направляет так…

И вот когда я стал смотреть работы Лунева, я, по сути дела, начал прозревать, начал учиться на его работах. Мне очень многие работы нравились. Я просто не понимал, может быть, многое, не согласен был.

Но вижу же там перл какой-то, какая-то прелесть, какое-то притягивающее, отклик от работ и начинаю думать: в чём же дело?

Оказывается, Лунев всегда, каждый день ставил перед собой задачу. И эти задачи другой раз возникали у него <…> на почве какогото предмета, он этот предмет вдруг начинает варьировать, его гамму. Я спрашиваю: «А где этот натюрморт?». – «А вот, – говорит, – на столе». А там, значит, пластмасса вылитая, в горячем виде она вылилась в такой очень интересный предмет – гора пылает, интересная, разноцветная гора. Она золотистая. «Вот это, – говорит, – мой натюрморт». Ему вещи, конечно, более понятны. Но, я вижу, он пользовался этим сиянием пластмассы, пластикой этой, и это в натюрморте передалось. Понимаете, как он жизнь воспринимал? Он не просто копировал и склеивал, а он её перерабатывал в какую-то музыку свою. Это, мне кажется, высшее мастерство, которое постигается большим опытом, большим проникновенным взглядом на жизнь и попыткой выразить свои чувства. Дальше вот мне <…> интересно о трудолюбии поговорить <…>. Мне кажется, нам позавидовать можно такому колоссальному трудолюбию.

Вот я пересматривал у него наброски. Мне поначалу не нравились его рисунки. Честно говоря, как-то не нравились. Я как-то рисовал, так сказать, вроде, считал крепко… И рисунки у него лёгкие, часто несколько, вроде, и сходства не видишь этого <…>.

Я пересматривал у него 300 блокнотов. <…> Вы представляете, сколько делал человек беспрерывно набросков. Он историю нарисовал.

Если бы у каждого из нас было столько набросков, альбомов… Два, пять, десять…, ну, двадцать, но 300! Представляете, какой колоссальный труд! <…>. Из альбома в альбом такой рост!

В первом альбоме только линейные [рисунки], потом вдруг с <…> условной такой для формы моделировкой, потом вдруг в два-три цвета. И вот последний альбом… Они [рисунки] были просто виртуозны. Там и сходство, там сильнее человек похож, чем в натуре. Я вот всех художников там наших видел; они там сильней, чем в натуре, острей.

Потом многие наброски я там видел. Вот мы ездили <…> по Донбассу, были в Приазовье. Он там всё время беспрерывно рисовал. И я встретился с этим альбомом, – раньше я его не видел, начал его рассматривать <…>. Переезды наши, <…> когда отдыхали – он это всё рисовал. Просто удивительно, я везде всё это узнаю, потому что всё это было остро передано в каких-то очень простых зарисовках.

Вот тогда я подумал: как же я тогда плохо оценивал, думал, что мне это не нравится. Да я же не стою и пятки Лунева, так он сильно передавал жизнь… Потом вот интересный момент. Писали мы с ним в <…> порту, я тогда акварелью начал писать – это он меня подбил на это, – говорит: «Пойдём попишем». Пошли … Я настроился, вот, думаю, сделаю хороший этюд, выбрал там корабль очень интересный, в порту он стоял. Интересные суриковые борта, красивые надстройки. Пошли, сидим… Но меня всегда интересовало, как же он пишет? Подходил, смотрел… Как правило, он всегда писал натуру очень переработанную…

Вот там довольно скучные просторы в Донбассе…Такие несколько серые, небольшие где-то перекаты, терриконы. Даже я бы не сел писать другой раз…, довольно скучно …

И вот смотрю, он несёт этюд. Там <…> цвет какой-то оранжевато-красный, где-то террикон виден, там коза сидит… Такие тонкие нюансы внёс, какие я как-то не замечал. Или интересно, – ствол красиво передан на переднем плане. В общем, он работал с натуры довольно активно и творчески.

И вот писали мы, значит, в порту этот этюд. Я смотрю, у него он такой очень интересный. Каким-то очень крупным планом берёт надстройку пароходную: там капитанский мостик и т.д., чайки на переднем плане. Смотрю, ведь здесь впереди нет ничего этого, я как-то не вижу ничего. Я пишу в другой манере <…>.

А он говорит: «Ты посмотри внимательно». Я все корабли пересмотрел – баржи нет. Потом я смотрю, появился у него яркий, оранжевый борт. И я увидел на той стороне пристани – это километра три – четыре – там же порт колоссальный, на тех причалах стоит вот этот корабль. И я начал смотреть, как он окончит его [этюд]. Вот как человек <…> работал.

Вот теперь, когда мы собирались после поездки <…> , он всегда интересовался: что же ты сделал? Ну, показываешь. И он всегда найдёт какую-то тёплую фразу или как-то подбодрит человека. Скажет: «Ну, это гораздо лучше, чем ты это вчера сделал» или ещё что-нибудь такое.

Вот акварели свои я писал обыкновенно. Ну что где вижу… Он смело пишет, интересно. <…> Я тоже начал свободно фломастером работать <…>. Он подошёл и так меня расхвалил, я думал, что это он специально хочет меня подбодрить. Ну, а когда уже много прошло времени, я перебирал свои работы и наткнулся на тот этюд, и смотрю, он действительно интересный. Я тогда, помню, разозлился. Оказывается, в этой раскрепощённости, в этом смелом подходе есть что-то такое, что даёт человеку передать свои чувства ярче, декоративнее…

Так вот, я не говорю уже о том, как Лунев тепло и отзывчиво относился всегда к нам, художникам. И просто хочется пожелать всем нам, и особенно молодёжи, следовать примеру этой колоссальной трудоспособности Лунева, колоссальному труду, колоссальной влюблённости в своё дело и истинному отношению к своему труду.

Ведущий: Товарищи, есть ли ещё выступления? Пожалуйста!

Лейбфрейд А.Ю.: Разрешите внести маленькое предложение. Хотелось бы обратиться с официальным письмом, с просьбой включить в план издательства «Советский художник» монографию о Луневе. Чтобы была напечатана хорошая монография, как сейчас это делают, с цветными репродукциями его произведений (Аплодисменты). Есть предложение параллельное. Попросить, может быть, даже Союз художников СССР (т.к., я слышал, очень много вопросов, спрашивают о Лунёве в Седневе, москвичи-акварелисты его очень хорошо знают), организовать хорошую передвижную выставку или у нас, в Киеве. Потому что такое наследие, если оно будет находиться только у наших уважаемых детей… Всё-таки нужно, чтобы посмотрел народ такую выставку. Также обратиться с просьбой к нашему Правлению – официально поднять этот вопрос параллельно с монографией.

Ведущий: Какие ещё будут выступления? Если не будет выступлений, разрешите поблагодарить всех за это тёплое, хорошее участие в этом памятном вечере Лунёва и считать этот вечер закрытым.